Это – не женщина, сынок

Школьником был я – класс где-то младший или едва средний. На улице июнь – пора летняя, солнечная. Первые дни каникул – самое счастливое время для подростка.

Волгоград, известный в мире как Сталинград – мой родной город. Самое начало 1980-х.

Тёплый желтый трамвайчик мирно и шустро бежал по рельсам от центра города в сторону нашего района, соседнего с центральным.

Мы с Отцом вошли в передние двери, пробили компостером талончики по три копейки за каждый.

– Садись, – кивнул Отец на пару двойных свободных сидений.

Я плюхнулся к окошку. Он хотел сесть с краю, но передумал.

– Пап, ты чего не садишься?

Он ответил, что желает постоять.

Да, Отец далеко уже не молод, но пока очень силён, и в нём столько внутренней энергии, скорее даже мощи.

Я вдруг на него посмотрел будто со стороны, как никогда раньше не смотрел.

Выше среднего роста, сильный и уверенный. Добротный по советским меркам костюм, светло-голубая рубашка. Жесткое и спокойное выражение лица, взгляд куда-то вдаль.

Я всё же пересел поближе к нему – это то, чего уже никогда хватать не будет.

На следующей остановке вошли люди, и на треть пустой трамвайчик теперь оказался заполнен так, что свободных мест не осталось.

Я оглянулся по сторонам, может, кому-то нужно уступить, пока Отец за ухо не поднял. Но сейчас опасаться за свои уши не было необходимости.

Место у окошка, справа от меня, кто-то занял. Я же, под мерные раскачивания, через пару минут больше походил на полусонного гусёнка, будто вчера вернувшегося с трудового лагеря – с каких-то полей, где мы, школьники, изо всех сил старались вообще не работать, поэтому устали ещё сильнее.

Очередная остановка, и вот в нашем трамвайчике, прямо передо мной, пристроилась некая гражданка, пышащая заносчивостью и гонором. Я приметил её через окно ещё до посадки. Уверен, Отец тоже, когда та чванно лузкала семечки и бесцеремонно выплёвывала шелуху, в то время как вокруг было очень чисто.

Сейчас же сия мамзелина демонстративно навалилась на поручень впереди стоящего сиденья, всем видом давая мне понять: «Подъем, школота!» Она нависала подобно большому мешку, который вот-вот сорвётся вниз и…

Ей было в районе тридцать с чем-то – толстая с отталкивающим видом. До меня доходил неприятный запах жёвано-жареных семечек, производимый её тяжелым дыханием.

Окружающие стали оборачиваться, и она быстро притворилась, что ей очень плохо, вот-вот рухнет. Но только испепеляющий взгляд совершенно не соответствовал принятой ею позе.

Я подумал, что всё равно место нужно уступить, и поспешил подняться. Но сильная рука Отца неожиданно чуть придавила моё плечо.

– Сиди.

Но нет, мне хотелось встать. И я растерялся.

О, боже, как сейчас слышу спокойный и уверенный голос, прозвучавший ещё раз:
– Сказал, сиди!

Часто, когда я закрываю глаза, мне кажется, что мой Отец снова рядом, прямо за моей спиной.

Следующая остановка – «Мамаев Курган», и через одну нам выходить. У меня возникло ощущение, что этот путь трамвайчик будто целую вечность бежал, которую наполняли голоса окружающих, полные осуждения, негодования и даже раздражения. И эти голоса по большей части шли в адрес моего Отца.

– Надо же, такой солидный мужчина, и…
– Вот и детки такие вырастают!
– Видать, партийный папаша-то.
– Начальник важный. Что ж, им всё можно.

Да, это правда, в Советском Союзе многие партийные и прочие руководители, конечно, не высшего звена, зачастую скромно пользовались общественным транспортом, хотя могли себе позволить и личный, что в ту эпоху считалось особой роскошью.

И да, мой Отец был партийным по убеждению и до конца. Он из тех, кто присягает единожды и знамён не меняет.

Отец респектабельно выглядел, но слишком много всего было скрыто за его крепкими плечами:
Сталинградская битва, выпавшая на его четырнадцатилетний возраст, когда двум его младшим сёстрам в том кошмаре было девять и одиннадцать. На протяжении всей битвы они жили в землянке. Были ранены, но чудом выжили. И, кстати, немецкий офицер пытался спасти их в то ужасное время. По словам Отца, его звали Франц, он был австрийцем. Вражеский офицер приносил им остатки еды, бинты и какие-то медикаменты. Франц всегда оставался очень мрачным и часто пьян. Мой Отец впоследствии неоднократно повторял, что фашизм и немецкий народ – это совершенно разные понятия

Затем Отец попал в госпиталь, после – в детдом. После войны его ждали четыре года военной службы на Дальнем Востоке. Там он перенёс сильнейшее обморожение и по неизвестной причине был ранен на советско-китайской границе. Один глаз почти перестал видеть, чего Отец всю жизнь пытался скрывать.

После армии последовали вечерняя школа, техникум и работа на заводе на станках. В обеденный перерыв он лопатил учебники по математике, а по ночам они с приятелем частенько лопатами разгружали уголь из железнодорожных вагонов – семьдесят две тонны на двоих. За это хорошо платили. Отцу на тот момент приближалось к тридцати.

Кстати, моя дорогая Мама, будучи совсем молоденькой, в это же время трудилась на том же самом заводе и знала моего Отца. Правда, свела их судьба гораздо позже.

Окончив политехнический институт, Отец несколько раз был направлен на продолжительные стажировки в разные города Советского Союза: Ленинград, Москва, Вильнюс и куда-то ещё.

Теперь мой Отец – инженер, один из ведущих специалистов научно-исследовательского института автоматизированных систем управления. Он обслуживает большие вычислительные машины – ЭВМ. А благодаря его биографии и безупречному авторитету, каждый год на два месяца его избирают народным заседателем в суд.

Разумеется, всё это здорово, и меня всегда переполняла гордость за Отца. Но что мне было делать сейчас? Ведь в эти минуты я не находил себе места в злосчастном трамвае, в то время, как Отец стоял будто статуя Свободы, и его вид оставался совершенно невозмутимым.

А ведь в Советском Союзе всякий взрослый, да хоть старик, мог запросто взять наглого подростка больно за ухо и отчитать прилюдно, пригрозив милицией или отводом к родителям. И даже здоровяк принялся бы извиняться, лишь бы его отпустили. Уже в скором будущем такое станет невозможным даже вообразить.

В общем, мне предстояло как-то прожить в этом трамвае ещё сколько-то бесконечных минут, пока рассерженная женщина вражеским взором таращилась в мой адрес. Она явно пользовалась поддержкой окружающих. Ох, как же ей хотелось дать мне сильно по голове – это желание отражалось на её злобном лике.

Наконец, сверху прозвучал негромкий, но уверенный голос Отца:
– Вставай, идём.

Насколько возможно, я старался не смотреть на мамзелину, готовую меня придушить. Мне было надёжно за отцовской «стеной», пока он подталкивал меня к выходу, обращался ко впереди стоящим пассажирам:
– Товарищи, разрешите пройти.

Это было обычной формой обращения в СССР.

О, какое счастье – я на свободе!

Какое-то время мы стояли на остановке. Видимо, Отец ждал моих вполне логичных вопросов.

До нас мягко добирался ветерок с Волги, который слегка трепал седые волосы Отца, пока он по обычаю доставал спички и пачку сигарет «Родопи» без идиотской угрозы «Курение убивает!», а с более мирной «Минздрав СССР предупреждает…»

– Пап…
– Чего?

Сказать, что я был крайне удивлён его невозмутимости – ничего не сказать. Ведь именно он всегда мне внушал, как нужно вести себя в обществе. Повторял, что я должен уступать женщине дорогу и место в общественном транспорте. Но что теперь мне обо всём этом думать?

Он прикурил, ловко укрывая огонёк между ладонью и сомкнутыми пальцами одной руки, и спокойным тоном выдал неожиданный ответ:

– Сынок, это не женщина, – вместе с табачным дымом последовал его продолжительный выдох. – Неприятно, но это… – баба.
– ?..
– К тому же, большая нахалка и отвратительная актриса.

Отец смотрел на меня, наблюдая, как в моём неокрепшем мозгу шарики заезжали за ролики, как тогда мы выражались.

– И что, если я вижу такую, место не уступать?
– Лучше уступать.

Я ничего не понял, но Отец пояснил:

– Главное, чтобы ты такие случаи различал. Потом поймёшь, сейчас главное – запомни. Идём.

Мы направились в сторону дома, где нас ждала Мама. На мой же комментарий относительно негодований некоторых граждан, там, в трамвае, Отец ответил, что это никак его не беспокоит.

Я запомнил.

. . .

Да, возможно, что я немного приукрасил ту давнюю историю из моего детства. И это было бы вполне логичным для сына, бесконечно восхищающимся своими родителями. И если это так, то приукрасил я совсем немного и ничуть не событийно. Отец многому меня научил, что-то ценное и даже бесценное всегда старался вложить в мой детский разум. Например: «Ну-ка встань и убери сам! Мама – не прислуга!»

Или…

А, может, уже и не столь важно, что именно и сколько ещё внушил мне когда-то мой Отец? Как не слишком важен и совсем недавний случай при выходе из магазина. На этот момент мне самому почти пятьдесят.

Некая мамзелина – за три дня не обцелует даже бегемот, – с вальяжным видом бросила окурок мимо урны, игнорируя здесь же убирающего молодого узбека, дескать, он же не москвич, уберёт. И подтолкнула своего усатого суженого, явно хорошо пьющего, в сторону входа в магазин, при этом не стесняясь в выражениях и не обращая внимания на мамашку с ребенком неподалёку.

Мне внезапно вспомнилась та детская история в летнем трамвайчике и слова Отца. И я демонстративно не уступил этой нахалке дорогу, жалея, что за свинство нет ответственности, лучше уголовной.

Две пары зенок сверлили мне спину, а в моей голове, как тогда, прозвучало:

«Это не женщина, сынок».

Сегодня – уже шестнадцать лет, как рядом нет Отца. Но чем дальше летит время, тем больше и сильнее я им восхищаюсь, поражаюсь ему, его образу жизни и принципам, порой противоречивым, но всегда выверенным и бескомпромиссным.

Безусловно, все или почти все родители — самые-самые! Но лично для меня — мои. И до глубокой душевной боли мне дорог тот след, который некогда во мне оставил мой – Отец.

18 марта 2021 года.